Андрей Травин (volk) wrote,
Андрей Травин
volk

Categories:

«Сентенция»



На днях в прокат выходит «Сентенция» — кинокартина о последних годах жизни Варлама Шаламова.
Фильм, если и навеян какой-либо классической литературой, то не строками главного героя, а рассказом «Клеймо» (1982) польского писателя Густава Херлинга-Грудзинского, который повествует о смерти Шаламова, не называя того по имени. Там фигурирует некий Великий писатель, чья судьба олицетворяет трагедию творца в условиях тоталитарного режима.

Шаламов, проведший четверть века в сталинских лагерях, был легально известен в России лишь как автор нескольких поэтических сборников. Но в 1978 году в Англии вышли его «Колымские рассказы» на русском языке. Власти отомстили ему за это помещением в богадельню. Примерно на семидесятипятилетие у Шаламова проявился последний творческий зуд, а его результаты были переправлены во Францию. Тут советское государство поступило грубее: в январе 1982 Варлам Тихонович был переведен в интернат для психохроников, под карательную психиатрию.
Как раз с этого момента и начинается кинокартина. Потом показываются события годом ранее — еще времен пребывания в доме престарелых. Но никаких лагерей и ужасов колымского ада в фильме нет.

Тем не менее когда я пришел с фильма, то понял, что свой каждодневный полдник из трех авокадо я не смогу сегодня съесть даже на ужин. Да впрочем даже бананы не смогу употребить. До конца дня я находился под влиянием атмосферы фильма, так что кроме черного хлеба, чеснока, груздей и щей ничего не мог в рот взять (и не преувеличиваю)…

Начинается фильм с затянутого пролога второстепенных героев. Зачем так сделано? Чтобы отпугнуть случайного зрителя? Но надо преодолеть эти минуты до тех пор, когда появляется странная пара почитателей Шаламова, которые хотят восстановить припрятанные у разных знакомых Варлама Тихоновича рукописи. И дальше фильм разгоняется и идет хорошо.

Друга Шаламова Анатолия играет актер Федор Лавров, которого я еще не успел позабыть с прошлогоднего показа «Мысленного волка». Остальной актерский состав мне не знаком, что не удивительно, так как это — в основном актеры сериалов плюс юная дебютантка. Но о кастинге на главную роль хочется сказать, что он был очень удачным. Актер Решетников столь же высок как Шаламов, портретное сходство — в пределах разумного и возраст — за 70, как и у Великого писателя в те, годы, когда всё это происходило. И играет он зачетно: и подслеповатость, и проблемы с речью, проявившиеся у Шаламова в последние годы, и остальное, включая выдерживание экзекуций без единого стона.

В фильме звучит песня:

Но разве мертвым холодна
постель, и разве есть
у нас какая‑то вина,
пятнающая честь.
Любой рассказ наш — сборник бед,
оставленный в веках,
как зыбкий слабый чей‑то след
в глухих песках.
Чтоб чей‑то опыт, чей‑то знак
в пути мерцал,
мерцал в пути, как некий флаг
средь мертвых скал.

Автор музыки к этим стихам Шаламова petr_starchik (Петр Петрович Старчик) упомянут в титрах не как композитор, а просто как одна из фамилий в столбик в списке благодарностей. Песня, кстати, впервые исполняется дамой.

В этом стихе Шаламов дошел до предельно возможной для себя формы упоминания Бога — в стиле что-то там есть.



Кино мне, скорее, понравилось.
Но короткая рецензия в данном случае просто не катит.

Для режиссера и сценариста Дмитрия Рудакова это был полнометражный дебют.

А начинается фильм с цитаты, объясняющей название.

Язык мой, приисковый грубый язык, был беден, как бедны были чувства, еще живущие около костей. Подъем, развод по работам, обед, конец работы, отбой, гражданин начальник, разрешите обратиться, лопата, шурф, слушаюсь, бур, кайло, на улице холодно, дождь, суп холодный, суп горячий, хлеб, пайка, оставь покурить — двумя десятками слов обходился я не первый год. Половина из этих слов была ругательствами.

Но я не искал других слов. Я был счастлив, что не должен искать какие-то другие слова. Существуют ли эти другие слова, я не знал. Не умел ответить на этот вопрос.
Я был испуган, ошеломлен, когда в моем мозгу, вот тут — я это ясно помню — под правой теменной костью — родилось слово, вовсе непригодное для тайги, слово, которого и сам я не понял, не только мои товарищи. Я прокричал это слово, встав на нары, обращаясь к небу, к бесконечности:
— Сентенция! Сентенция!
И захохотал.
— Сентенция! — орал я прямо в северное небо, в двойную зарю, орал, еще не понимая значения этого родившегося во мне слова. А если это слово возвратилось, обретено вновь тем лучше, — тем лучше! Великая радость переполняла всё мое существо.

Необязательный постскриптум

Шаламов — самая страшная литература, что я читал. В ней нет ни утешения, ни сочувствия. Но дело не в этом.
Утверждение Шаламова, что после Хиросимы литература потеряла право на проповедь, стало частью моего кредо. Но дело и не в этом тоже.

А вот его стиль, его сдержанность и нелживость стали моим стилем, который, кстати, пригодился мне в компьютерной и деловой прессе для создания иллюзии объективности.

Поэтому я не люблю всех реперов и большинство блогеров.

Мой волчий дневник, громко говоря, тоже пишется в основном по-шаламовски.
А то, что фильм о нем стартует в прокате в мой день рождения — совпадение, конечно, но тоже приятный привет.

Вот здесь я исполняю Шаламова, про один из его способов выживать.
И ныне, когда мир накрывает «оледенение рабства», опыт Шаламова может пригодиться и нам.

Вот еще цитата, но только уже не Шаламова, а его читателя, с сайта shalamov.ru.

Взяв в руки «Колымские рассказы», мы быстро перестаем удивляться нечеткости или даже полному отсутствию границ между жизнью и небытием. Мы привыкаем к тому, что персонажи возникают из смерти и уходят туда, откуда явились. Здесь нет живых. Здесь заключенные. Грань между жизнью и смертью исчезла для них в момент ареста... Да нет, и само слово арест — неточное, здесь неуместное. Арест — из живого юридического лексикона, но происходящее не имеет никакого отношения к праву, к гармонии и логике права. Логика распалась. Человека не арестовали, его взяли. Взяли вполне произвольно: почти случайно — могли взять не его — соседа... Нет никаких здравых логических обоснований происшедшему. Дикая случайность разрушает логическую гармонию бытия. Взяли, изъяли из жизни, из списка жильцов, из семьи, разъяли семью, и пустоту, оставшуюся после изъятия, оставили уродливо зиять... Всё, нет человека. Был или не был — нету. Живой — исчез, сгинул... А в сюжет рассказа входит уже неизвестно откуда взявшийся мертвец. Он всё забыл. После того, как протащили его сквозь беспамятство и бред всех этих бессмысленных действий, совершаемых над ним в первые недели и называемых допросом, следствием, приговором, — после всего этого он очнулся наконец в ином, неведомом ему, ирреальном мире — и понял, что навечно. Он мог бы подумать, что всё кончилось и что отсюда нет возврата, если бы помнил, чтó именно кончилось и куда нет возврата. Но нет, не помнит. Ни имени жены не помнит, ни Божьего слова, ни самого себя. Что было — отошло навсегда. Его дальнейшее кружение по баракам, пересылкам, «больничкам», лагерным «командировкам» — всё это уже потустороннее...

Конец цитаты.

Сейчас почти столь же случайно штрафуют за нарушения нового мирового порядка типа отсутствия маски. Их тоже взяли. Право и логика тут не причем. Но дальше больше. Наступят и времена великой скорби (Мк. 13:7–19). И эшелоны в Сибирь отправятся из Москвы.

Tags: кино
Subscribe

promo volk june 10, 2014 15:49 17
Buy for 100 tokens
Тюремное служение — разновидность кахетизаторства и миссионерства. Заключенные любят, когда их посещают миссионеры в тюрьме. Причину называют внятно: миссионеры по сути единственные, кто общаются с зеками на равных. Кстати, охранники называют их «злодеи» (беззлобно, просто как…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment