Андрей Травин (volk) wrote,
Андрей Травин
volk

Categories:

По снегу. Колымские рассказы. Анонс.

Те, кто знал Варлама Шаламова последние годы его жизни, говорят, что это был сломанный человек. Но он кое-что починил в нашей литературе.
Замечают, что в текстах Шаламова не мелькает ни тени сожаления о возможной ошибке. Может зря страну вот так? Может, 1937 — последствия 1917-го? Поэтому про Шаламова многие пытаются сказать в стиле «они ничего не поняли и ничему не научились».

Я сам, кстати, многое через Шаламова понял и многому научился. А Варлам Тихонович просто стоял на позиции: «После Хиросимы и Нагасаки литература потеряла право на проповедь». Если Вы еще секунду-другую подумаете, то догадаетесь, почему использована такая фигура речи — Нагасаки вместо ГУЛАГа. Из этого проистекал художественный метод, когда каждая травинка плачет, но прямо говорится мало или вообще ничего. В контексте умному достаточно:

Что ж зажигай ледяную лампаду
призрачным лунным огнем.
Нынешней ночью плакать не надо,
Я уж отплакался днем…

Что до Бога, то Шаламов и про Него что-то понял, хотя тут соглашусь, что шел к Нему неоправданно долго.
Сначала он пытался спастись поэзией.

В моем, еще недавнем прошлом,
На солнце камни раскаля,
Босые, пыльные подошвы
Палила мне моя земля.

И я стонал в клещах мороза,
Что ногти с мясом вырвал мне,
Рукой обламывал я слезы,
И это было не во сне.

Там я в сравнениях избитых
Искал избитых правоту,
Там самый день был средством пыток,
Что применяются в аду.

Я мял в ладонях, полных страха,
Седые потные виски,
Моя соленая рубаха
Легко ломалась на куски.

Я ел, как зверь, рыча над пищей.
Казался чудом из чудес
Листок простой бумаги писчей,
С небес слетевший в темный лес.

Я пил, как зверь, лакая воду,
Мочил отросшие усы.
Я жил не месяцем, не годом,
Я жить решался на часы.

И каждый вечер, в удивленье,
Что до сих пор еще живой,
Я повторял стихотворенья
И снова слышал голос твой.

И я шептал их, как молитвы,
Их почитал живой водой,
И образком, хранящим в битве,
И путеводною звездой.

Они единственною связью
С иною жизнью были там,
Где мир душил житейской грязью
И смерть ходила по пятам.

И средь магического хода
Сравнений, образов и слов
Взыскующая нас природа
Кричала изо всех углов,

Что, отродясь не быв жестокой,
Успокоенью моему
Она еще назначит сроки,
Когда всю правду я пойму.

И я хвалил себя за память,
Что пронесла через года
Сквозь жгучий камень, вьюги заметь
и власть всевидящего льда.

Твое спасительное слово,
Простор душевной чистоты,
Где строчка каждая – основа,
Опора жизни и мечты.

Вот потому-то средь притворства
И растлевающего зла
И сердце все еще не черство,
И кровь моя еще тепла.

Затем опереться на следы Бога, которые видны в храме природы.

И только потом заметил призрачный образ Бога который «мерцал» среди «серых скал». Стих об этом попал мне еще в 1985 году

Но разве мертвым холодна
постель? И разве есть
у нас какая-то вина,
пятнающая честь?

Любой рассказ наш — сборник бед,
Оставленный в веках,
Как зыбкий слабый Чей-то след
В глухих песках.

Чтоб Чей-то опыт, Чей-то знак
в пути мерцал,
Мерцал в пути, как некий флаг
Средь мертвых скал…

Впрочем, рассказы тоже дают внимательному читателю намеки. К примеру, рассказ о том, что лошадь умирает, не выдерживая нагрузок — там, где человек выживает.
Или вспомнить его рассказ «Выходной день», где заключенный — священник Замятин — на лесной поляне, один, служит литургию; или рассказ «Апостол Павел» — об арестанте Фризоргере, для которого опорой и источником сил становятся, во-первых, молитва, а во-вторых — мысли о любимой дочери. Наконец, кому-то из заключенных, в том числе и самому Шаламову, возможность нравственного противостояния в лагере давало хранимое памятью поэтическое слово — чужие и свои стихи. «У каждого грамотного фельдшера, сослуживца по аду, оказывается блокнот, куда записываются случайными разноцветными чернилами чужие стихи — не цитаты из Гегеля или Евангелия, а именно стихи», — читаем в рассказе «Афинские ночи».

Именно по колымским рассказам в пятницу будет показан спектакль театра «Сфера», премьера театрального сезона 2016/17, режиссер — Мария Аврамкова.
Похоже, с этих слов мне будет удобно начать свой отзыв после просмотра.

А пока напоследок — одна из самых смачных цитат мэтра:

«Ни одна сука из «прогрессивного человечества» к моему архиву не должна подходить. Запрещаю писателю Солженицыну и всем, имеющим с ним одни мысли, знакомиться с моим архивом» © Варлам Шаламов
Subscribe
promo volk june 10, 2014 15:49 17
Buy for 100 tokens
Тюремное служение — разновидность кахетизаторства и миссионерства. Заключенные любят, когда их посещают миссионеры в тюрьме. Причину называют внятно: миссионеры по сути единственные, кто общаются с зеками на равных. Кстати, охранники называют их «злодеи» (беззлобно, просто как…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments